Сто довоенных
 внушительных лет
стоял
 Императорский университет.
Стоял,
 положив угла во главу
умов просвещенье
 и точность наук.
Но точны ль
 пределы научных границ
в ветрах
 перелистываемых страниц?
Не только наука,
 не только зудеж,—
когда-то
 здесь буйствовала молодежь.
Седые ученые
 в белых кудрях
немало испытывали
 передряг.
Жандармские шпоры
 вонзали свой звон
в гражданские споры
 ученых персон.
Фельдъегерь,
 тех споров конца не дождав,
их в тряской телеге
 сопровождал.
И дальше,
 за шорох печористых рек,
конвойным их вел
 девятнадцатый век.
Но споров тех пылких
 обрывки,
 обмылки
летели, как эхо,
 обратно из ссылки.
И их диссертаций изорванных
 клочья,
когда еще ты не вставал,
 пролетарий,
над синими льдами,
 над царственной ночью,
над снами твоими,
 кружась, пролетали.
Казалось бы — что это?
 Парень-рубаха,
начитанник Гегеля
 и Фейербаха,
не ждя для себя
 ни наград,
 ни хваленья,
встал первым из равных
 на кряж поколенья.
Да кряж ли?
 Смотрите —
 ведь мертвые краше
того,
 кто цепями прикован у кряжа,
того,
 кто, пятой самолюбье расплющив,
под серенькой
 русского дождика
 хлющей
стоит,
 объярмован позорной доскою,
стоит,
 нагружен хомутовой тоскою.
Дорога плохая,
 погода сырая...
Вот так и стоит он,
 очки протирая,
воды этой тише,
 травы этой ниже,
к бревну издевательств
 плечо прислонивши...
Сто довоенных
 томительных лет
стоял
 Императорский университет.
На север сея, стоял,
 и на юг
умов просвещенье
 и точность наук.
С наукой
 власть пополам поделя,
хранили его тишину
 поделя...
Студенты,
 чинной став чередой,
входили
 в вылощенный коридор.
По аудиториям
 шум голосов
взмывал,
 замирал
 и сникал полосой.
И хмурые своды
 смотрели сквозь сон
на новые моды
 ученых персон.
На длинные волосы,
 тайные речи,
на косовороток
 подпольные встречи,
на черные толпы
 глухим ноябрем,
на росчерк затворов,
 на крики: «Умрем!»
На взвитые к небу
 казацкие плети,
на разноголосые
 гулы столетья,
на выкрик,
 на высверк,
 на утренник тот,
чьим блеском
 и время и песня
 цветет!